Человек дня: Максимилиан Волошин

 

28 мая 1877 года родился поэт Максимилиан Волошин.

Личное дело

Максимилиан Александрович Волошин (настоящая фамилия Кириенко-Волошин, 1877 – 1932) родился в Киеве. Его предками со стороны отца были казаки Запорожской Сечи, со стороны матери – немцы, поселившиеся в России в XVII веке. После смерти отца в 1891 году мать с сыном переехали в Москву, где Волошин начал учиться в гимназии. В 1893 году мать приобрела земельный участок в Коктебеле и семья переехала туда. Закончил гимназию Волошин в 1897 году уже в Феодосии. Еще гимназистом он начал писать стихи и переводить Гейне.

Волошин поступил на юридический факультет Московского университета. Позже он скажет: «Ни гимназии, ни университету я не обязан ни единым знанием, ни единой мыслью. Десять драгоценных лет, начисто вычеркнутых из жизни». В 1899 году Волошин был исключен из университета за участие в студенческих беспорядках. Он отправился в Среднюю Азию, где работал на строительстве Оренбургско-Ташкентской железной дороги. «Здесь я почувствовал Азию, Восток, древность, относительность европейской культуры», – вспоминал он.

В это время Волошин решает заниматься самосовершенствованием по собственной системе, чтобы глубоко познать европейскую культуру, затем культуры Индии, Китая, Японии и других стран Востока. Начинаются его «странствия по странам, музеям, библиотекам». В 1900 – 1905 годах он побывал во Франции, Италии, Австро-Венгрии, Германии, Швейцарии, Греции. Слушал лекции в Сорбонне и Русской высшей школе общественных наук в Париже. Помимо изучения истории, философии и литературы, Волошин осваивает технику живописи и рисунка. Наездами он бывает в Петербурге, Москве и своем доме в Коктебеле.

Он публикует в русских журналах статьи о событиях культурной жизни Франции, изобразительном искусстве, русской и французской литературе. Близкими знакомыми Волошина становятся Александр Бенуа, Игорь Грабарь, Сергей Дягилев, Валерий Брюсов, Александр Блок, Андрей Белый и многие другие.

Занимаясь живописью, Волошин пишет преимущественно пейзажи Греции, Италии, Испании и Крыма, уделяя много внимания передаче воздушной среды, различных состояний погоды. Работает в основном в технике акварели, реже использует темперу или гуашь. С 1912 года участвует в художественных выставках («Треугольник», «Мир искусства» и других). Увлекается буддизмом, католичеством, масонством, теософией и антропософией.

 В 1910 году публикуется первый сборник его стихотворений под скромным названием «Стихотворения. 1900–1910». Брюсов писал, что стихи Волошина «сделаны рукой настоящего мастера, любящего стих и слово, иногда их безжалостно ломающего, но именно так, как не знает к алмазу жалости гранящий его ювелир».

В 1914 году Волошин отправляется в Швейцарию, где участвует в Базеле в строительстве антропософского храма Гетеанум. Там его застает начало Первой мировой войны. Отношение к войне как к темному буйству хаоса, «ужасу разъявшихся времен» отразилось в сборнике стихов Волошина  «Anno mundi ardentis. 1915» («В год пылающего мира. 1915»).

В 1916 году Волошин вернулся в Россию, февральскую революцию застал в Москве, но вскоре перебрался в Коктебель, где стал свидетелем «всех волн гражданской войны и смен правительств». Волошин писал, что в годы гражданской войны в его доме в Коктебеле находили укрытие «и красный вождь, и белый офицер». Читал лекции о литературе и искусстве в Феодосии и Керчи. Участвовал в художественных выставках в Феодосии, Одессе, Харькове, Москве, Ленинграде. Свой дом в Коктебеле Максимилиан Волошин превратил в бесплатный приют для писателей и художников, туда приезжали Осип Мандельштам, Марина Цветаева, Кузьма Петров-Водкин, Валерий Брюсов, Максим Горький, Алексей Толстой, Викентий Вересаев, Александр Грин, Илья Эренбург, Михаил Зощенко и многие другие. Андрей Белый называл этот дом «одним из культурнейших центров не только России, но и Европы».

Умер Максимилиан Волошин 11 августа 1932 в Коктебеле.

 

 
Максимилиан Волошин. Автопортрет у зеркала. 1905г.

Чем знаменит

Максимилиан Волошин — один из крупнейших поэтов России. При этом значительная часть его наследия увидела свет через много лет после его смерти. По словам Михаила Гаспарова, он «складывался как поэт под перекрестным влиянием зыбкого стиля французских символистов и строгого – парнасцев».

Травля Волошина началась с 1923 года, когда в журнале «На посту» появилась статья «Контрреволюция в стихах М. Волошина». В итоге с середины 1920-х по 1961 год в СССР не было напечатано ни одного его произведения. Только в конце XX века читателям стали известны поэтический сборник «Неопалимая Купина» (1919), цикл поэм «Путями Каина» (1921–1923), поэмы «Россия» (1924), «Сказание об иноке Епифании», «Святой Серафим» (обе 1929).

 

О чем надо знать

С 1910-х годов Максимилиан Волошин начал публикацию в ряде изданий статей, объединенных рубрикой «Лики творчества». Как критик он стремился найти не ряд разрозненных черт поэта или художника, а целостный лик, проявляющийся в его творчестве. В 1914 году статьи и очерки Волошина о французской литературе, опубликованные в этом цикле, вошли в книгу с тем же названием. Он планировал выпустить и второй том, куда намеревался включить работы о русских авторах, но осуществить этот замысел Волошину не удалось. Полностью «Лики творчества» были опубликованы только в 1988 году в серии «Литературные памятники».

Прямая речь

Осень… осень… Весь Париж,
Очертанья сизых крыш
Скрылись в дымчатой вуали,
Расплылись в жемчужной дали.

В поредевшей мгле садов
Стелет огненная осень
Перламутровую просинь
Между бронзовых листов.

Вечер… Тучи… Алый свет
Разлился в лиловой дали:
Красный в сером — это цвет
Надрывающей печали.

Ночью грустно. От огней
Иглы тянутся лучами.
От садов и от аллей
Пахнет мокрыми листами.
Максимилиан Волошин (1902)

 

Одни восстали из подполий,
Из ссылок, фабрик, рудников,
Отравленные темной волей
И горьким дымом городов.

Другие из рядов военных,
Дворянских разоренных гнезд,
Где проводили на погост
Отцов и братьев убиенных.

В одних доселе не потух
Хмель незапамятных пожаров,
И жив степной, разгульный дух
И Разиных, и Кудеяров.

В других — лишенных всех корней —
Тлетворный дух столицы Невской:
Толстой и Чехов, Достоевский —
Надрыв и смута наших дней.

Одни возносят на плакатах
Свой бред о буржуазном зле,
О светлых пролетариатах,
Мещанском рае на земле…

В других весь цвет, вся гниль империй,
Все золото, весь тлен идей,
Блеск всех великих фетишей
И всех научных суеверий.

Одни идут освобождать
Москву и вновь сковать Россию,
Другие, разнуздав стихию,
Хотят весь мир пересоздать.

В тех и в других война вдохнула
Гнев, жадность, мрачный хмель разгула,

А вслед героям и вождям
Крадется хищник стаей жадной,
Чтоб мощь России неоглядной
Размыкать и продать врагам:

Сгноить ее пшеницы груды,
Ее бесчестить небеса,
Пожрать богатства, сжечь леса
И высосать моря и руды.

И не смолкает грохот битв
По всем просторам южной степи
Средь золотых великолепий
Конями вытоптанных жнитв.

И там и здесь между рядами
Звучит один и тот же глас:
«Кто не за нас — тот против нас.
Нет безразличных: правда с нами».

А я стою один меж них
В ревущем пламени и дыме
И всеми силами своими
Молюсь за тех и за других.

Максимилиан Волошин «Гражданская война» (22 ноября 1919)

 

«Ни один человек еще не судил солнце за то, что оно светит и другому, и даже Иисус Навин, остановивший солнце, остановил его и для врага. Человек и его враг для Макса составляли целое: мой враг для него был часть меня. Вражду он ощущал союзом. Так он видел и германскую войну, и гражданскую войну, и меня с моим неизбывным врагом—всеми. Так можно видеть только сверху, никогда сбоку, никогда из гущи. А так он видел не только чужую вражду, но и себя с тем, кто его мнил своим врагом, себя — его врагом. Вражда, как дружба, требует согласия (взаимности). Макс на вражду своего согласия не давал и этим человека разоружал. Он мог только противостоять человеку, только предстоянием своим он и мог противостоять человеку: злу, шедшему на него.
Думаю, что Макс просто не верил в зло, не доверял его якобы простоте и убедительности: «Не всё так просто, друг Горацио…» Зло для него было тьмой, бедой, напастью, гигантским недоразумением — du bien mal entendu — чьим-то извечным и нашим ежечасным недосмотром, часто — просто глупостью (в которую он верил) — прежде всего и после всего — слепостью, но никогда — злом. В этом смысле он был настоящим просветителем, гениальным окулистом. Зло — бельмо, под ним — добро.
Всякую занесенную для удара руку он, изумлением своим, превращал в опущенную, а бывало, и в протянутую. Так он в одно мгновение ока разоружил злопыхавшего на него старика Репина, отошедшего от него со словами: «Такой образованный и приятный господин — удивительно, что он не любит моего Иоанна Грозного!» И будь то данный несостоявшийся наскок на него Репина, или мой стакан — через всю террасу — в дерзкую актрису, осмелившуюся обозвать Сару Бернар старой кривлякой, или, позже, распря русских с немцами, или, еще позже, белых с красными. Макс неизменно стоял вне: за каждого и ни против кого. Он умел дружить с человеком и с его врагом, причем никто никогда не почувствовал его предателем, себя — преданным, причем каждый (вместе, как порознь) неизменно чувствовал всю исключительную его, М. В., преданность ему, ибо это — было. Его дело в жизни было — сводить, а не разводить, и знаю, от очевидцев, что он не одного красного с белым человечески свел, хотя бы на том, что каждого, в свой час, от другого спас».

Марина Цветаева

«Желтые отлогие холмы, роняя лиловые тени, окаймляют пустынный берег Черного моря. Ни деревца, ни былинки: голый, суровый, напоенный горечью земли и соленым ветром край. Он напоминает окрестности Сиены, места, в которых Данте предчувствовал ад. Как странно, что здесь, среди этой благословенной наготы земли, вырос поэт золотых, тяжелых риз, ревниво скрывающих бедную, темную плоть. Поэт, соблазненный всеми облачениями и всеми масками жизни: порхающими святыми барокко и штейнеровскими идолослужениями, загадками Маллярмэ и кабаллистическими формулами замков, не отмыкающими ключами Апокалипсиса и дэндизмом Барбэ д’Оревильи. Поэт, чье елейное и чересчур торжественное имя – Максимилиан, – почти маска. Маска-ли? Грубой рукой не пытайтесь сорвать ее с только предполагаемого лица. Не казните доверчивого хитреца злой казнью сатира Марсия или апостола Варфоломея. Ведь и лицо может превратиться в маску, и маска может стать теплой плотью. Нет, лучше изучайте статьи, похожие на стихи, стихи, похожие на статьи, целую коллекцию причудливых и занятых масок.
Густые, золотые завитки волос, очень много волос, обступающих ясные, вежливые, опасно приветливые глаза. О, читающие в сердцах, напрасно вы заглядываете под пенсне, ибо глаза его не дневник, но только многотомный энциклопедический словарь.
Кто разберется в этих противоречивых данных? Лихач с Тверской-Ямской, надевший хитон Эллина; парижанин с Монпарнаса, в бархатных штанишках, обросший благообразной степенной бородой держателя чайной. Коктебель – единственное в России место, на Россию никак не похожее, – стихи, басом распеваемые, о протопопице. Элегии Анри де Ренье о чашах этрусских и иных, и котел с доброю кашей, крутой, ядреной, деловито поедаемой большой деревянной ложкой; Святая Русь, доктор Штейнер, патриарх, игривые фельетоны Поля Сам-Виктора, Россия, Европа, мир – из окон мастерской, где много книг, много времени, чтобы их читать, и пишущая машинка для гимнов блаженному юродству.
Пенсне Волошина, как и многому другому, доверять не следует. Его слабость – слишком зоркий и ясный глаз. Его стихи – безупречно точные видения. Одинаково вырисованы и пейзаж Коктебеля и Страшный Суд. Он не умеет спотыкаться, натыкаться на фонари или на соседние гвозди. Из всех масок самая пренебрегаемая им – маска слепца, будь то счастливый любовник, яростный революционер или Великий Инквизитор.
В первые месяцы войны, когда слепота перестала быть привилегией немногих и смежила очи народов, Волошин единственный из всех русских поэтов сберег ясновзорость и мудрость. Средь бурь революции он сохранил свою неподвижность, превратив Коктебель в какую-то метеорологическую станцию. Проклятьям Бальмонта и дифирамбам Брюсова он решительно предпочел экскурсии в область российской истории, сравнения более или менее живописнее с 93 годом; и если не жаркие, то зато обстоятельные молитвы за белых, за красных, за всех, своего Коктебеля лишенных. Соблюсти себя в иные эпохи почти чудо, и потом, можно ли от редкого зерна, хранящегося в ботаническом музее, требовать, чтобы оно погибло и проросло, как самое обыкновенное евангельское, человеческое, мужицкое.
Когда Волошин идет, он слегка подпрыгивает. Поэт Волошин прыгает всегда, его образы и мысли – упражнения на трапециях, смелые сальто-мортале. Это отнюдь не для рекламы, но исключительно из любви к искусству. Все, что он говорит, кажется неестественным, невозможным, если бы Волошин повторял таблицу умножения, мы бы решили, что он расточает парадоксы. Грузный Волошин кажется бесплотным, отвлеченным человеком, у которого не может быть биографии. Ни бархатные штаны, ни стихи о любви не убеждают в реальности его существования. С ним легче разговаривать о Майе или о надписях на солнечных часах, но можно ли только воображаемому человеку пожаловаться на зубную боль. Отсюда недоверие и профессиональная улыбка Волошина, привыкшего, чтобы его щупали – настоящий ли. Не только noli me tangere, но всяческие удобства при осмотре. Только нам не прощупать – на ризе риза; а что если под всеми ризами трепетное тело с его жестокими правами, и под всеми приемами нашего Эредиа страстное косматое сердце.
Нет, не надо пробовать снять неснимаемую маску!»
Илья Эренбург Очерк о Волошине из «Портретов современных поэтов»

«Волошин видит в революции и Гражданской войне повторение Смутного времени и XVII века, так как, согласно отстаиваемой им концепции, история нашей страны развивается циклично. Как носитель античного дионисийства, переданного ему через Византию, русский народ должен пройти «огонь, воду и медные трубы» путем чередования периодов относительного спокойствия и мятежей. Так Феникс или его славянский аналог — Жар-Птица — сгорают и воскресают из пепла: Русь (прошлое) — Россия (настоящее) — Славия (возможное будущее)».

Алла Зиневич «История и культура Древней Руси в жизни и творчестве Максимилиана Волошина»

 

Шесть фактов о Максимилиане Волошине

После того, как в январе 1913 года посетитель Третьяковской галереи порезал ножом картину Репина «Иван Грозный и сын его Иван», Волошин выступил в Политехническом музее с лекцией «О художественной ценности пострадавшей картины Репина», где утверждал, что в самой картине «таятся саморазрушительные силы», что именно ее содержание и художественная форма вызвали агрессию против нее. Лекция спровоцировала длительную полемику.
Живя в Коктебеле, Волошин предпочитал ходить босиком и одеваться в длинную холщовую рубаху с подпояской, что вызывало много пересудов и насмешек у местных жителей.
Похоронен Максимилиан Волошин на холме Кучук-Янышар близ Коктебеля.
После смерти Волошина его дом в Коктебеле по завещанию поэта перешел в ведение Союза писателей и продолжил существовать в качестве дома отдыха. С 1984 года дом стал музеем.

Обрыв горы Кок-Кая в Коктебельской бухте своими очертаниями напоминает мужской профиль. Считается, что это профиль Волошина.  И сам поэт считал так же:

Моей мечтой с тех пор напоены 
Предгорий героические сны 
И Коктебеля каменная грива; 
Его полынь хмельна моей тоской, 
Мой стих поет в волнах его прилива, 
И на скале, замкнувшей зыбь залива, 
Судьбой и ветрами изваян профиль мой

Предание связывает с Волошиным тот факт, что Коктебель в СССР стал центром развития планерного спорта. Идя вдоль моря со своим знакомым летчиком Константином Арцеуловым, Волошин, чтобы продемонстрировать ему восходящие потоки воздуха, бросил с обрыва шляпу, и она не упала вниз, а взлетела. Первые всесоюзные планерные испытания прошли в Коктебеле по инициативе Арцеулова 7 ноября 1923 года.

Материалы о Максимилиане Волошине

Статья о Максимилиане Волошине в русской Википедии

Статья о Максимилиане Волошине в энциклопедии «Кругосвет»

Максимилиан Волошин в проекте «Хронос»

Сайт, посвященный Максимилиану Волошину

Сочинения в библиотеке Максима Мошкова

Максимилиан Волошин в библиотеке «ImWerden»